Неточные совпадения
Не всякий и сумеет войти в избу
к Онисиму; разве только что посетитель упросит ее стать
к лесу задом, а
к нему
передом.
Перед лётками ульев рябили в глазах кружащиеся и толкущиеся на одном месте, играющие пчелы и трутни, и среди их, всё в одном направлении, туда в
лес на цветущую липу и назад
к ульям, пролетали рабочие пчелы с взяткой и за взяткой.
Мы отправились
к нему. Посреди
леса, на расчищенной и разработанной поляне, возвышалась одинокая усадьба Хоря. Она состояла из нескольких сосновых срубов, соединенных заборами;
перед главной избой тянулся навес, подпертый тоненькими столбиками. Мы вошли. Нас встретил молодой парень, лет двадцати, высокий и красивый.
— Насколько ты, с твоей сдержанностью, аристократичнее других! Так приятно видеть, что ты не швыряешь своих мыслей, знаний бессмысленно и ненужно, как это делают все, рисуясь друг
перед другом! У тебя есть уважение
к тайнам твоей души, это — редко. Не выношу людей, которые кричат, как заплутавшиеся в
лесу слепые. «Я, я, я», — кричат они.
А на другой день вечером они устроили пышный праздник примирения — чай с пирожными, с конфектами, музыкой и танцами.
Перед началом торжества они заставили Клима и Бориса поцеловаться, но Борис, целуя, крепко сжал зубы и закрыл глаза, а Клим почувствовал желание укусить его. Потом Климу предложили прочитать стихи Некрасова «Рубка
леса», а хорошенькая подруга Лидии Алина Телепнева сама вызвалась читать, отошла
к роялю и, восторженно закатив глаза, стала рассказывать вполголоса...
Возле
леса, на горе, дремал с закрытыми ставнями старый деревянный дом; мох и дикая трава покрывали его крышу; кудрявые яблони разрослись
перед его окнами;
лес, обнимая своею тенью, бросал на него дикую мрачность; ореховая роща стлалась у подножия его и скатывалась
к пруду.
Утром, как только мы отошли от бивака, тотчас же наткнулись на тропку. Она оказалась зверовой и шла куда-то в горы! Паначев повел по ней. Мы начали было беспокоиться, но оказалось, что на этот раз он был прав. Тропа привела нас
к зверовой фанзе. Теперь смешанный
лес сменился лиственным редколесьем. Почуяв конец пути, лошади прибавили шаг. Наконец показался просвет, и вслед за тем мы вышли на опушку
леса.
Перед нами была долина реки Улахе. Множество признаков указывало на то, что деревня недалеко.
Перед сумерками Дерсу ходил на охоту. Назад он вернулся с пустыми руками. Повесив ружье на сучок дерева, он сел
к огню и заявил, что нашел что-то в
лесу, но забыл, как этот предмет называется по-русски.
Уж стал месяц бледнеть, роса пала, близко
к свету, а Жилин до края
леса не дошел. «Ну, — думает, — еще тридцать шагов пройду, сверну в
лес и сяду». Прошел тридцать шагов, видит —
лес кончается. Вышел на край — совсем светло, как на ладонке
перед ним степь и крепость, и налево, близехонько под горой, огни горят, тухнут, дым стелется и люди у костров.
Артелями в
лесах больше работают: человек по десяти, по двенадцати и больше. На сплав рубить рядят лесников высковские промышленники, разделяют им на Покров задатки, а расчет дают
перед Пасхой либо по сплаве плотов. Тут не без обману бывает: во всяком деле толстосум сумеет прижать бедного мужика, но промеж себя в артели у лесников всякое дело ведется начистоту… Зато уж чужой человек
к артели в лапы не попадайся: не помилует, оберет как липочку и в грех того не поставит.
Но вот
лес начинает мельчать; впереди сквозь редкие насаждения деревьев белеет свет, возвещающий поляну, реку или деревню. Вот
лес уже кончился, и
перед вами речонка, через которую вы когда-то переезжали летом вброд. Но теперь вы ее не узнаете;
перед вами целое море воды, потопившей собою и луга и
лес верст на семь. Вы подъезжаете
к спуску, около которого должен стоять дощаник, но его нет.
Перед рассветом
Сегодня кладов ищут по
лесам,
Сегодня папоротник таинственным расцветом
К себе манит искателей…
Посредник обиделся (
перед ним действительно как будто фига вдруг выросла) и уехал, а Конон Лукич остался дома и продолжал «колотиться» по-старому. Зайдет в
лес — бабу поймает, лукошко с грибами отнимет; заглянет в поле — скотину выгонит и штраф возьмет. С утра до вечера все в маете да в маете. Только в праздник
к обедне сходит, и как ударят
к «Достойно», непременно падет на колени, вынет платок и от избытка чувств сморкнется.
В гостиной он, заикаясь, раболепствовал
перед матерью, исполнял все ее желания, бранил людей, ежели они не делали того, что приказывала Анна Дмитриевна, у себя же в кабинете и в конторе строго взыскивал за то, что взяли
к столу без его приказания утку или послали
к соседке мужика по приказанию Анны Дмитриевны узнать о здоровье, или крестьянских девок, вместо того чтобы полоть в огороде, послали в
лес за малиной.
Города становились меньше и проще, пошли
леса и речки, потянулись поля и плантации кукурузы… И по мере того, как местность изменялась, как в окна врывался вольный ветер полей и
лесов, Матвей подходил
к окнам все чаще, все внимательнее присматривался
к этой стране, развертывавшей
перед ним, торопливо и мимолетно, мирные картины знакомой лозищанину жизни.
Стоило некоторым людям, участникам и неучастникам этого дела, свободным от внушения, еще тогда, когда только готовились
к этому делу, смело высказывать свое негодование
перед совершившимися в других местах истязаниями и отвращение и презрение
к людям, участвовавшим в них, стоило в настоящем тульском деле некоторым лицам выразить нежелание участвовать в нем, стоило проезжавшей барыне и другим лицам тут же на станции высказать тем, которые ехали в этом поезде, свое негодование
перед совершаемым ими делом, стоило одному из полковых командиров, от которых требовались части войск для усмирения, высказать свое мнение, что военные не могут быть палачами, и благодаря этим и некоторым другим, кажущимся неважными частным воздействиям на людей, находящихся под внушением, дело приняло совсем другой оборот, и войска, приехав на место, не совершили истязаний, а только срубили
лес и отдали его помещику.
Удэхеец вбил два колышка в снег
перед входом в свое жилище, затем обошел юрту и у каждого угла, повертываясь лицом
к лесу, кричал «э-е» и бросал один уголек. Потом он возвратился в жилище, убрал идола с синими глазами, заткнул за корье свой бубен и подбросил дров в огонь. Затем Маха сел на прежнее место, руками обтер свое лицо и стал закуривать трубку. Я понял, что камланье кончено, и начал греть чай.
Не торопясь да Богу помолясь, никем не видимые, через поля и овраги, через долы и луга, пробираются они на пустошь Уховщину и долго не верят глазам своим. Стоит
перед ними лесище стена стеной, стоит, да только вершинами в вышине гудёт. Деревья все одно
к одному, красные — сосняк; которые в два, а которые и в три обхвата; стволы у них прямые, обнаженные, а вершины могучие, пушистые: долго, значит, еще этому
лесу стоять можно!
Разжалованный барон вскочил на ноги и быстрым шагом пошел в область дыма, где была его рота. Полторацкому подали его маленького каракового кабардинца, он сел на него и, выстроив роту, повел ее
к цепи по направлению выстрелов. Цепь стояла на опушке
леса перед спускающейся голой балкой. Ветер тянул на
лес, и не только спуск балки, но и та сторона ее были ясно видны.
Когда воспитанницы поднимались на гору, заросшую хвойным
лесом, и
перед ними развернулся во всей его красе Финский залив, Дуне и Дорушке, особенно чутким
к красоте природы, казалось, что сердчишки их дрогнут и расколются от счастья в груди.
— Вижу-ста избушку на курьих ножках. Избушка, избушка, встань
к нам
передом, а
к лесу задом! Чур, да не Баба ли яга, костяная нога, ворочается там на помеле? А что-то возится, с нами крестная сила!
А ведь Серафима-то, пожалуй, и не по-бабьи права.
К чему было «срамиться»
перед Калерией, бухаться в
лесу на колени, когда можно было снять с души своей неблаговидный поступок без всякого срама? Именно следовало сделать так, как она сейчас, хоть и распаленная гневом, говорила: она сумела бы перетолковать с Калерией, и деньги та получила бы в два раза. Можно добыть сумму
к осени и выдать ей документ.
— Василий Иваныч, — особенно тихо, точно на исповеди, заговорил Хрящев, наклонившись
к нему и держа за повод лошадь, — не судите так горько. Мужик обижен
лесом. Поспрошайте — здесь такие богатства, а чьи? Казна, барин, купец, а у общины что? На дровенки осины нет, не то что строевого заказника… В нем эта обида, Василий Иваныч, засела, все равно что наследственный недуг. Она его делает равнодушным, а не другое что. Чувство ваше понимаю. Но не хочу лукавить
перед вами. Надо и им простить.
Развод! Серафима за целый год ни разу серьезно не разобрала с ним своего положения. Каков бы ни был ее муженек, но ведь она убежала от него; нельзя же им без сроку состоять в такой «воровской жизни», как он сегодня про себя выразился там, в
лесу,
перед калиткой палисадника. Она не хочет приставать
к нему, впутывать его в счеты с мужем, показывает бескорыстие своей страсти. Положение-то от этого не меняется. Надо же его выяснить, и ему первому не след играть роль безнаказанного похитителя чужих жен.
Он сильно встряхнулся, сначала
передом, потом задом, мотнул головой и зубами почесал свой бок и затем легкой рысцой направился
к лесу.
— Сударь! — сказал Я с достоинством. — Здесь произошло печальное недоразумение.
Перед вами вочеловечившийся Сатана… вы понимаете? Он вышел на вечернюю прогулку и неосторожно заблудился в
лесу… в
лесу, сударь, в
лесу! Не будете ли добры, сударь, и не укажете ли ему ближайшей дороги
к вечности? Ага! Благодарю вас, я так и думал. Прощайте!
Местность, где находилась ферма, вопреки мрачным краскам, на которые не поскупилась в описании Ирена в разговоре со своей подругой, была очень живописна. Справа был густой
лес, почти примыкающий
к саду, слева открывалось необозримое пространство полей и лугов; сзади фермы, на берегу протекающей извилинами реки, раскинулось большое село, с красиво разбросанными в большинстве новыми избами и каменной церковью изящной архитектуры.
Перед фермой вилась и уходила вдаль большая дорога.
Стали обращаться
к колдунам и знахарям —
к доморощенным мастерам черной и белой магии, из которых одни «наводили» что-то наговорами и ворожбою на лист глухой крапивы и дули пылью по ветру, а другие выносили откуда-то свои обглоданные избенными прусаками иконки в
лес и там
перед ними шептали, обливали их водою и оставляли ночевать на дереве, — но дождя все-таки не было, и даже прекратились росы.
Он поднялся, взял свою чашку, длинную палку и пошел
к Служней слободе, а воевода стоял, смотрел ему вслед и чувствовал, как
перед ним ходенем ходит вся Служняя слобода, Яровая, и
лес за Яровой, и горы.
Минуты, часы безмолвною чередой пробегали над моею головой, и я спохватился, как незаметно подкрался тот роковой час, когда тоска так властно овладевает сердцем, когда «чужая сторона» враждебно веет на него всем своим мраком и холодом, когда
перед встревоженным воображением грозно встают неизмеримою, неодолимою далью все эти горы,
леса, бесконечные степи, которые залегли между тобой и всем дорогим, далеким, потерянным, что так неотступно манит
к себе и что в этот час как будто совсем исчезает из виду, рея в сумрачной дали слабым угасающим огоньком умирающей надежды…
«Что сказать ему? — думала она. — Я скажу, что ложь тот же
лес: чем дальше в
лес, тем труднее выбраться из него. Я скажу: ты увлекся своею фальшивою ролью и зашел слишком, далеко; ты оскорбил людей, которые были
к тебе привязаны и не сделали тебе никакого зла. Поди же, извинись
перед ними, посмейся над самим собой, и тебе станет легко. А если хочешь тишины и одиночества, то уедем отсюда вместе».
Ну, разговариваем этак, едем себе не торопясь.
К тайге подъехали,
к речушке. Перевоз тут. Речка в малую воду узенькая: паром толканешь, он уж и на другой стороне. Перевозчиков и не надо. Ребятки проснулись, продрали глазенки-то, глядят: ночь ночью.
Лес это шумит, звезды на небе, луна только
перед светом подымается… Ребятам-то и любо… Известное дело — несмысли!
Если бы Бобка мог надеть шапку-невидимку и проследить в ней за убежавшим от него в
лесу Митькой, то он увидел бы, что после их ссоры его босоногий приятель побежал не на хутор, а в лесной домик
к Мае,
к которой являлся ежедневно с рассказами про них, хуторских барчат. Выслушав Митьку, Мая побежала в чащу, где находился маленький Бобка, и
перед ним, как прежде
перед его сестрой Лидочкой, разыграла из себя фею.
Брама-Глинский (так он зовется по театру, в паспорте же он значится Гуськовым) отошел
к окну, заложил руки в карманы и стал глядеть на улицу.
Перед его глазами расстилалась громадная пустошь, огороженная серым забором, вдоль которого тянулся целый
лес прошлогоднего репейника. За пустошью темнела чья-то заброшенная фабрика с наглухо забитыми окнами. Около трубы кружилась запоздавшая галка. Вся эта скучная, безжизненная картина начинала уже подергиваться вечерними сумерками.
Мы широко по дебрям и
лесамПеред Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся
к вам
Своею азиатской рожей!